Я благодарен судьбе...

А.Ф. Нечаев, д.х.н., зав.кафедрой «Инженерной радиоэкологии и радиохимической технологии» СПб ГТИ

Мы открываем новую рубрику «Гость номера». Наши герои – не эстрадные звезды, которые легко демонстрируют свою личную жизнь для укрепления собственного имиджа. Служители ядерной науки и деятели атомного производства не нуждаются в подобной популяризации, хотя их личности не менее интересны. Мы хотим не просто рассказать об этих людях, но и дать им возможность высказаться..

Сегодня мы представляем вам человека, который всю свою жизнь посвятил радиационной физикохимии и ядерной технологии. Занимался фундаментальными исследованиями, работал в системе Минсредмаша, возглавлял Сектор ядерного топливного цикла в МАГАТЭ, в начале 90-х вернулся в родной Технологический институт, где сегодня руководит кафедрой «Инженерной радиоэкологии и радиохимической технологии». Д.х.н. Александр Федорович Нечаев недавно отметил свое шестидесятилетие, но, как и прежде, работа в его жизни занимает главное место, а редкие часы отдыха он проводит в кругу семьи, с двухлетней внучкой, на даче. Он ни разу не пожалел о том, что в далекие шестидесятые годы, когда профессия физика-атомщика была овеяна ореолом таинственности и считалась очень престижной, поступил в знаменитую «Техноложку». Хотя сегодня многое изменилось. Своими впечатлениями о настоящем и будущем ядерной отрасли, науки и образования Александр Федорович Нечаев делится с нашими читателями.

О науке

Я благодарен судьбе за то, что мне довелось работать или, по крайней мере, непосредственно общаться с теми, кто стоял у самых истоков атомной науки, и  с теми, кто воплощал научные достижения в проектах ядерно-энергетических установок: К.А.Петржаком, Ю.Б.Харитоном, Е.П.Славским, В.М.Легасовым, В.М.Седовым и др. У них было чему учиться. И, прежде всего – самоотдаче, страстной увлеченности своим делом и постоянному стремлению к познанию нового. Это был тот «бульон», который необходим для развития научной деятельности, и наваристость которого определяют плавающие в нем «клецки». Сегодня все это кануло в лету. Может быть потому, что мир изменился, но, скорее всего, причина кроется в изменении отношения государства к науке и образованию. На смену увлеченности пришел прагматизм. Для того чтобы выжить, приходится заниматься не тем, что представляется важным, а тем, на что имеется спрос сегодня. Наука стареет – средний возраст докторов наук превышает 65 лет, кандидатов – 58 лет. Еще в конце 80-х на каждой из выпускающих кафедр института работало до 100 человек, из которых 80 были научными сотрудниками. Сейчас осталось по 15–20 человек, в основном – преподаватели и учебно-вспомогательный персонал.
Сегодня очень немногие могут себе позволить быть «увлеченными» наукой, ведь семью не прокормить даже на кандидатскую зарплату. Поэтому люди уезжают за границу, устраиваются в частные фирмы. А поскольку молодежь не идет работать в науку, то и свежих идей нет. То, что я слышу на защитах кандидатских и докторских диссертаций, являясь членом 3-х аттестационных советов, зачастую приводит меня в растерянность и уныние. Абсолютно тривиальные вещи с апломбом выдаются за величайшие научные достижения. А советы голосуют «за»: все-таки человек пытался что-то сделать. Это явление стало настолько распространенным, что в Высшей аттестационной комиссии уже началась работа по пресечению подобной практики.
Впрочем, это и неудивительно, если наука становится хобби. Я вспоминаю один сюжет по телевидению, где корреспондент с нескрываемым восторгом рассказывал о том, как молодой коммерсант по субботам приезжает на дачу к научному руководителю заниматься теоретической физикой. Наукой невозможно заниматься по субботам! Она требует полной отдачи – от понедельника до понедельника ежедневно и еженощно. А если раз в недельку, то это уже не наука. Это сантехник может целую неделю быть в запое, а потом взять ключ и умело отвернуть гайки на батарее. Поэтому мы сейчас и имеем такие кандидатские. Главный инструмент любого исследователя – это голова. Если там пустовато или не остается места для основного занятия, то никакая сверхсовременная техника не поможет совершить открытие, куда-то продвинуться и, тем более, продвинуть человечество.
Пока не изменится ситуация, о перспективах развития ядерной науки говорить трудно. В нашем институте научные исследования проводятся только за счет небольших договорных работ с предприятиями, поскольку финансовой поддержки от государства мы практически не получаем.
Между тем, на трех кафедрах ядерно-химического цикла проводится подготовка специалистов по всем основным переделам ядерной технологии: от переработки урановой руды и изготовления топлива до проблем безопасного обращения с отходами и восстановления качества радиоактивно загрязненных территорий. Плюс – использование ионизирующих излучений в промышленности и их воздействие на материалы, в том числе – на объекты природной среды. Казалось бы, эти направления не могут быть невостребованными. Особенно сегодня – на пороге «ренессанса» ядерной энергетики. Однако в планах руководства Росатома науке и ядерному образованию места не нашлось. Судя по всему, в бюджете т.н. вертикально-интегрированного холдинга «Атомпром» расходы на научные исследования не предусматриваются.

О техническом прогрессе и образовании

Боюсь, сегодня никто толком не понимает, к чему мы идем, и что произойдет с наукой и образованием. В сфере образования титанические усилия сосредоточены на реорганизации системы управления вузами и внедрении информационных технологий. Содержание программ и методология обучения даже не обсуждаются. Современные информационные технологии – это замечательно, но, боюсь, мы можем потерять нечто большее. Я убежден, что Интернет уже сейчас подавляет аналитическое мышление, и со временем ситуация будет усугубляться. Как пример, поделюсь еще одним воспоминанием. Еще несколько лет назад МАГАТЭ приглашало 5–7 экспертов, которые в течение недели, не вставая из-за стола, обсуждали какую-то проблему. В конце этой очень напряженной работы появлялась одна, максимум две, мысли, которые, однако, становились стимулом для дальнейшего развития знаний или технологических решений в определенной области или оселком, на котором отрабатывались национальные программы. А сейчас эти же 5–7 человек, не тратя времени на обсуждения, собирают информацию на заданную тему из Интернета. В конце недели она компонуется и принимается как данность. В результате появляется некий документ, который на самом деле не является аналитическим трудом. Это просто компиляция из работ, которые уже сделаны в этой области. Поэтому рассчитывать на то, что новые технологии ускорят процесс развития знаний и сильно продвинут человечество куда-то, нужно с большой осторожностью.
Я не хочу сказать, что прогресс невозможен, но то, что уровень грамотности постоянно снижается, причем не только у нас – это факт. Что это: знамение XXI века? Иногда смотришь телевизор и думаешь, кто же его выпустил с таким языком и существует ли еще институт редакторов? К сожалению, уровень подготовки снижается на всех ступенях образования. Несмотря на большие нагрузки в школах, о которых так много говорят, грамотность выпускников даже самых престижных гимназий оставляет желать лучшего. То же самое относится к высшему образованию. Да и само образование модернизируется и упрощается.
Недавно я с удивлением прочел, что один из известных в России химико-технологических вузов объявил прием на заочное обучение через Интернет по 23 технологическим специальностям. Предполагается, что человек, сидя дома и время от времени общаясь через Интернет с преподавателями, ни разу в жизни не видя ни пробирки, ни аппарата, станет опытным химиком-технологом. Я в этом очень сильно сомневаюсь. Ну а то, что у нас в Петербурге уже обучают заочно балерин, вообще похоже на анекдот. Мне бы не хотелось быть брюзгой, но думаю, что все это не повысит уровень профессионализма в нашей стране. Но мы еще держимся. Технологический институт дает хорошее фундаментальное образование, которое позволяет работать в разных областях науки и производства. Особенно велик спрос в ядерной отрасли на выпускников нашей кафедры, которых с удовольствием берут в проектные институты, на атомные станции, в систему комбинатов «Радон». А вот преподавать в вузы молодежь не идет, потому что ассистент кафедры получает ниже прожиточного минимума.

О стратегии развития ядерной отрасли

Стратегии развития на сегодня не существует. Есть планы ускоренного строительства энергетических ректоров, есть не совсем понятная уверенность, что посыпятся заказы на наши реакторы из-за рубежа; есть, наконец, стремление реорганизовать отрасль, оставив в ней лишь прибыльные предприятия. Это все. При этом ориентируемся на старые решения. Ничего нового ни в сфере ядерного топливного цикла, ни в области реакторостроения не предполагается. Все отложено на потом. Назвать это концепцией или, тем более, стратегией развития – язык не поворачивается.
Ядерная отрасль – это сложный научно-промышленный комплекс. Если не предусмотреть средства на опережающее развитие науки и специального образования, вряд ли можно рассчитывать на успех. Декларируя сверхамбициозные планы наращивания ядерно-энергетических мощностей, ни один из чиновников высшего уровня даже не упомянул проблему ядерного наследия. А что делать с отходами? В стране нет ни одного «вечного» хранилища, емкости на станциях практически заполнены, и уже в ближайшие годы это будет влиять на саму возможность их стабильной эксплуатации. Через десять-пятнадцать лет нам предстоит выводить из эксплуатации практически все существующие энергоблоки. Но как? Ни фонда, ни апробированных технологий нет. Всеобщий энтузиазм в отношении консервации реакторов на срок до ста лет – это, по существу, признание собственной беспомощности. На деле мы просто не знаем, как, какими силами и на какие средства проводить демонтаж оборудования и разборку зданий, как быть с радиоактивными и токсичными отходами, которых будет образовываться при выводе из эксплуатации столько же, сколько накоплено за все время жизни АЭС. О судьбе городов-спутников после закрытия АЭС тоже ни слова, хотя понятно, что без активного вмешательства региональных и федеральных властей остановка станции – это социально-экономическая катастрофа. В Германии была разработана специальная программа занятости населения. И, тем не менее, после закрытия АЭС с нашими ВВЭР-440 из района расположения станции эмигрировало 23 тысячи жителей. У нас и это невозможно, потому что человек, работающий на АЭС, не в состоянии приобрести квартиру по 2–3 тысячи долларов за кв. м в другом регионе России. Получается, что все эти проблемы мы беззаботно перекладываем на плечи потомков, тем самым нарушая фундаментальный принцип радиационной безопасности, в соответствии с которым мы не имеем права оставлять неподъемного наследия будущим поколениям. А такой горький опыт уже имеется. С конца 40-х годов на Урале начали сбрасывать в открытые водоемы радиоактивные отходы, которых накопилось сотни миллионов тонн. Прошло 60 лет, а у нас по-прежнему нет ни средств, ни возможностей их ликвидировать. Откуда взялась уверенность в том, что для наших потомков подобные задачи будут посильны?
Думаю, если начинать такое большое и нужно дело, как возрождение ядерной энергетики, то следует прежде подумать и предусмотреть разумное решение всего комплекса вопросов. И опыт, и знания, и силы для этого пока еще есть.

Об общественном мнении

Боюсь, что выскажу крамольную мысль, но думаю, что если «наверху» принято решение о строительстве АЭС, ввозе на территорию страны «чужого» ядерного топлива или захоронении отходов, общественное мнение не имеет никакого значения. Ну, или почти никакого. Да и по существу не стоит преувеличивать значимость антиядерных настроений в России. За последние 10 лет мы провели три опроса учащейся молодежи в разных городах России, в Белоруссии и даже Казахстане. По степени опасности ядерная энергетика занимает одно из последних мест. Правда, все еще достаточно силен синдром NIMBY: делайте, что угодно, но только не в моем дворе. Не хочу сказать, что популярное в среде «атомщиков» занятие т.н. «белым PR-ом» дело бесполезное. Разъяснительной работой заниматься нужно. Причем, не увлекаясь собственным красноречием, а внимательно прислушиваясь к настроениям и ожиданиям аудитории. Мы тоже далеко не безгрешны. 
Что касается антиядерных выступлений, то они обязательно будут, и особенно массовые во время предвыборных кампаний. Ядерный «жупел» – это то, что конъюнктурный политик просто не может не использовать для достижения своих целей.

Журнал "Атомная стратегия",  № 25, сентябрь 2006 года

назад

Материалы из архива

9.2008 Наша деятельность требует высокой квалификации

С.А.Адамчик, заместитель руководителя Ростехнадзора. — Сергей Анатольевич, кого сегодня в нашей стране волнует безопасность атомной отрасли? — Наверно, в большей мере население. Хотя у меня такое впечатление складывается, что ему уже все равно – оно не очень активно. Его провоцируют на формирование отдельных мнений, особенно в районах строительства атомных станций, а в целом наше население проявляет активность только, если что-то случается. Даже достаточно страшное событие – Чернобыльская катастрофа – сегодня уже стало забываться.

4.2008 Колонка редактора: Атомные металло- нефтевозы

О.В.Двойников, главный редактор журнала «Атомная стратегия» И зачем Росатому эта обуза – атомный флот? «Радиационная безопасность и утилизация реакторов» как-то не убеждают. Представляю, если бы кто-нибудь по аналогии предложил передать здания на Ордынке 2426 какому-нибудь предприятию ЖКХ только по той причине, что там имеются туалеты и трубы иногда необходимо чистить. И аргументы  привел бы весомые, например, нецелевое расходование средств,  срыв программ строительства энергоблоков, отсутствие инновационного тысячника.

5.2009 Русский инновационный манифест

Мы забыли о творчестве. Потребительская экономика низвела многих из нас до уровня офисного и окологосударственного планктона. Мы перестали изобретать, рваться к звездам, писать хорошие стихи. Мы стали скучными. Это тоже возможная траектория развития человечества, но она быстро заканчивается – без прометеевского начала, без божественного одарения людей технологиями и ремеслами нам остается только прозябать в брендированном транснациональными корпорациями загоне.